Обещание

Автор: Яна Амис

Рассказу присуждена премия Ришелье

-Василий, Василий, просыпайтесь!
Василий Петрович Потапов открыл глаза. Перед ним стояла медсестра Катя с мензуркой в руке.
-С днём рождения, Василий, - она улыбнулась и протянула лекарство.

Он с трудом приподнял голову, взял мензурку и опрокинул в себя отвратительную на вкус, жидкость. Появился врач. Василий уже знал, что ему ампутировали ногу, и знал, что операция прошла успешно. Его оперировал военный хирург-Сергей Яковлевич Маслюков, и это он возвышался рядом с Катей. 

Выражение лица Василия не изменилось. Его руки, вытянутые вдоль исхудавшего тела, походили на руки мертвеца. Пальцами правой руки он медленно перебирал кусок простыни, зажатой в кулаке. Он ничего не ответил, и не взглянул на врача. 

Он опять закрыл глаза и начал проваливаться в сон. «Нога», которой уже не было, болела, но сегодня утром-терпимо. Про себя, он по-прежнему называл забинтованную культю «ногой».    

-Поздравляем, Василий с круглой датой- приветливо пробасил Маслюков, - тебе сегодня исполнилось 20 лет.
-А зачем они мне? - почти неслышно спросил Потапов, с закрытыми глазами.

Маслюков послал незаметный взгляд сестре, и они вышли из помещения, называющееся «послеоперационной палатой». Здесь, на соседних свежи-сколоченных, деревянных столах, лежали другие раненые с ампутированными конечностями. Слышались стоны новых инвалидов, две медсестры, как могли пытались сократить их страдания. У Маслюкова больше не было места для прибывающих, нескончаемым потоком, раненых, но он старался не думать о нехватке мест, медикаментов и персонала. Берёг себя и людей для круглосуточной, непомерной работы. Многие умирали, столы освобождались, на них клали новых, истекающих кровью бойцов. 

Маслюков ненавидел смерть, слишком много перевидал за эту подлую войну, и боролся за жизни молодых бойцов до их последнего вздоха. Потапова он тоже вырвал из рук смерти, стабилизировал после тяжелейшей и длительной операции, а самое главное им удалось как следует стерилизовать рану, что было очень непросто в условиях полевого госпиталя, и избежать инфекции.   

Но доктора беспокоило мрачное душевное состояние бойца. Молодой лейтенант не хотел жить, бредил по ночам, всхлипывал во сне, просил кого-то простить и забыть его.  Иногда на рассвете Василий просыпался и лежал без движения, уставившись голубыми глазами в одну точку. Издалека его можно было принять за труп, хотя организм его оставался молодым и живучим, а крепкое сердце билось яростно и громко, радуясь жизни, как бы обещая скорое выздоровление.  

Потапов был призван в действующую армию в начале августа 1944 года. В середине месяца находился в учебном артполке, по истечению срока был переведён в действующую армию, в дивизию пушечно-артиллерийской бригады. В октябре 1944 он уже был на подступах к Восточной Пруссии.
А потом, как-то сразу они оказались в окопах, началась тяжёлая битва за Кёнигсберг. Их беспрерывно обстреливали из миномётов. Потапова и еще пару ребят, отправили к пехоте. Он выкопал окоп, влез в него, а винтовку оставил на бруствере. Некоторое время стояло затишье.

В окопе из нагрудного кармана гимнастёрки он достал фотографию Нины. Карие, глубокие глаза Нины сохранились лучше всего на истёртой, замызганной от грязи и пота, фотографии. Он прижался губами к её глазам. 
-Такие дела, Нинок, - сказал Потапов, бережно убирая фото в карман гимнастёрки. 
–Буду стараться вернуться, как обещал, хотя тут от меня мало чего зависит. Он в который раз, вспомнил их последнюю, перед отправкой на фронт, встречу. Они забрели в, на редкость, тихий перелесок, и там на солнечной полянке, в дубовой рощице и состоялось их свидание. 
-Ты меня, не забывай, Васенька, попросила Нина, - хоть там- как что..., а не забывай.
- Не забуду, никогда. Не бойся. Вернусь с войны, ты из Бабешкиной -Потаповой станешь, можешь себя так уже везде и называть - Нина Потапова. 

Она обещала ждать, а он обещал вернуться. Воспоминания эти его не покидали ни на минуту и образ Нины стоял перед его глазами, как будто она была рядом с ним, здесь на передовой: маленькая, похожая на школьницу, светловолосая, худенькая девушка в его объятиях. Её карие глаза смотрят на него не отрываясь, а в них он читает её и его первую, настоящую любовь.   

А потом раздались оглушающие нещадные взрывы. Одна из мин разорвалась прямо на бруствере, на него обрушилась туча осколков. Перед глазами все померкло, и он почувствовал, как что-то острое и адски горячее, вонзилось в его ногу, но мрак опустился на него раньше, чем сокрушающая и всё поглощающая боль.  

Потапову повезло: его всё-таки подобрали и доставили в военный полевой госпиталь. Утром, разбирая трупы, санитар-носильщик обнаружил в истощенном, окровавленном теле, остатки жизни, и его немедленно перетащили в операционную. В госпитале он пробыл до конца войны. Там же научился ходить на костылях, ухаживать за медленно, но заживающей, культей. Хотя война закончилось летом, к ним в госпиталь всё ещё прибывали раненые, многие умирали, и благодаря смертям этих бойцов, их- поправляющихся, не выписывали из госпиталя досрочно, а позволяли оставаться и продолжать лечение. 

В октябре 1945 Потапова комиссовали из армии, и он с заплечным мешком и костылями, стоял на перроне кое-как восстановленной, железной дороги, ожидая свой поезд. Перед выпиской ребята устроили ему проводы, и даже угостили настоящим спиртом, в надежде, что он повеселеет, но спирт не пошёл, а наоборот на следующее утро Василий чувствовал себя ещё хуже: трещала голова, безумно болела культя, на душе было омерзительно, обидно и горько, и от чего-то стыдно. 

-Лучше б умер, повторял он про себя, не радуясь ни голубому мирному небу, ни пожелтевшей травке, с трудом пробившейся через обгоревшую от взрывов, пропитанную кровью, землю. Василий решил прекратить свое существование, сразу же как обнаружил вместо правой ноги, что-то деформированное, постоянно-ноющее от боли, огромное и странное, и совсем не его: то, что называлось «культей» Он никак не мог понять какое он имел к ней, к этой самой «культе», отношение. 

До него ещё в госпитале стали доходить слухи о том, как местные послевоенные власти обращались с инвалидами войны, когда они возвращались домой: ни кола, ни двора, ни работы, диспансеры для инвалидов находились за километры от населённых пунктов, добираться туда было не на чём. Потом, когда он начал терапию, учиться ходить на костылях и перевязывать культю, решение покончить жизнь ещё более в нём укрепилось. И хотя с ним часто беседовал хирург и медсестра Катя, и, хотя он кивком головы молча соглашался с их советами- радоваться жизни, строить планы на будущее, война-то закончилась, но в глубине души он не смирился с инвалидностью и принял твёрдое решение- жить одноногим инвалидом не будет. Он просто ждал подходящего момента и места, чтобы «выйти из боя победителем, а не побеждённым», так он сам себе объяснял своё решение. 

И ещё: он решил съездить к себе, в родной посёлок, навестить фабрику, где работала покойная мать, или то, что осталось от фабрики и, если повезёт, посмотреть на Нину, но, так, чтоб она его -одноногого не заметила. А может у неё уже кто-то другой есть? Он это тоже узнает. И может она уже и не Бабешкина, а чья-то другая, и совсем не его -Потапова. А может быть её вообще нет в живых, или она снялась и куда-то переехала, а колесить всю, развороченную войной Россию без копейки денег на одной ноге, в поисках Нины, не представлялось возможным. Василий был готов к тому, что не найдёт её, свою любимую, и от этого ему становилось, как ни странно, легче: без Нины, его навсегда изуродованная жизнь, наверняка теряла смысл, облегчая исход. 

В этих невеселых мыслях он продолжал путешествие, сидя у окна набитого битком вагона. Место ему уступила какая-то совсем сумасшедшая бабка, которая беззвучно плакала, крестилась и не переставая причитала:

-Вот тебе –то как повезло, вишь хоть с одной ногой, а живой, -бормотала она, подкладывая под его вытянутую культю грязный, повидавший виды, мешок.
–Снедь у меня там в мешке-то, может всё-таки Стёпку найду, может они там с похоронками-то перепутали, и Ваню найду, и Гришу, и Тимофея Ивановича моего, а чож не найти? Мы с ним жили, да поживали пока война не пришла, сыновей троих народили, а теперь вот они мне похоронки-то на всех и прислали. 

Она достала тряпицу и развернув её, вытянула на свет четыре похоронки.
-Перепутали, черти, ясно дело. У них там дым коромыслом, людей работать не хватает, вот и напутали. Всех-то моих убить не могли! Хоть один, вот как ты, такой же молоденький, младшенький, живой наверняка, где-то он в госпитале там у них и отлёживается, вот как найду, так и покормлю его, я ему тут всё и собрала. Собираю уж сколько месяцев. Всё собрала: даже мыла кусок выменяла на кольцо- Тимофей Иванович подарил. А может и сам Тимофей Иванович там с ним... с ними.  Ктой-то они такие мне писать, что всех моих и поубивали...разбежались..., шустрые какие…

Она переставала говорить, крестилась, чмокала губами, вздыхала и снова начинала всё с начала. Соседи, плотно сидевшие рядом, игнорировали её бормотание, кто-то дремал, кто-то просто молча глазел в окно, на мимо проносившийся кошмарный пейзаж военной разрухи, погрузившись в свои мысли, в своё горе. Старый, залатанный поржавевшими листами железа, поезд, нещадно трясло и по временам казалось, что их занесёт, вагоны сойдут с рельс и они просто полетят под откос, хотя продвигались они довольно медленно, не то, что до войны, с ветерком в открытых окнах, с толпами шумных пионеров в белых рубашках и красных галстуках, и горячим чаем с бутербродами. «Широка страна моя родная...», - вспомнил Василий голоса пионерских дружин. 

До войны Василий несколько раз ездил в город с матерью. Ездили на толкучку, за ботинками к школе, в гости к материным знакомым, а в последний раз в больницу, когда мать приболела. Эта поездка оказалась последней: мать вскоре умерла. Отца он, к тому времени, помнил слабо. Помнил только как за ним приехали ночью, помнил, как выла Полька -их собака, помнил выстрел и утром мать в слезах, а убитую Польку с кровавой дыркой вместо глаза, он зарыл на участке, позади избы. Потом пришли бумаги и мать трясущимися руками читала письмо. 
-Отца твоего не стало, Васенька, - только и сказала мать. Глаза ее оставались сухими, а ночью он проснулся от ее рыданий.  

Потом они с матерью куда-то долго ехали. То поездами, то на подводах, несколько месяцев жили в каком-то Доме культуры, в комнате с табличкой на дверях «Драмкружок». Оттуда их переселили в подвальное помещение при фабрике, где мать получила разрешение работать за копейки. В крошечной комнатёнке с одним оконцем, куда едва проникал свет даже днём, было темно, а зимой холодно, как на улице, но они привыкли радоваться тому ничтожно-малому, что у них было. 

Весной к ним в школу пришла Нина. Её отец тоже был сосланным, и даже вроде живым где-то там в лагерях бесконечного ГУЛАГа.  Василий не знал подробностей, да и не спрашивал, не хотел в душу лезть. Один раз он проводил её домой. По дороге читали стихи Маяковского и играли в города. Нина знала географию на отлично, а он не очень.  

Они подружились и часто после школы Василий провожал её домой. Иногда заходили к нему в подвальчик. Нина приносила какую-нибудь снедь, он кипятил чайник на старой керосинке, и они пили чай. Про них стали шептаться в школе. Но они не обращали внимания на сплетников и продолжали встречаться каждый день. Василий почувствовал себя счастливым в первый раз в жизни. Детство и юность его были омрачены арестом и расстрелом отца, а потом преждевременной смертью матери. 

После смерти матери у него никого не осталось кроме Нины, и ничего, кроме её дружбы. Слухи об их отношениях докатились и до Нининой родительницы, но познакомившись с робким и красивым Потаповым, она перестала досаждать Нине, и дружбу их приняла. В глубине души ей не хотелось обижать сироту, да и чувства Василия к её дочери были искренними. В конце концов она сама была женой репрессированного, и ей было хорошо известно, через что прошёл Василий, оставшись сиротой в таком юном возрасте.  

Василий по-прежнему жил в материном подвале, но про него просто забыли, и им с Ниной это было на руку. В стране происходили более важные события: состав фабричного руководства менялся каждый месяц, всех куда-то переводили, замещали, арестовывали и сажали. И никому дела не было до подвального помещения.  

Здесь они спокойно отсиживались после суеты школьного дня: слушали радио, собранное Василием из проводков и старых пластмассовых блоков, и делали уроки. Тут же готовились к выпускным экзаменам.  Василий за это время быстро повзрослел, вытянулся и, как и многие дети репрессированных, стал не по годам, самостоятельным молодым человеком. Всё свободное время он уделял учёбе и Нине, надеясь «выйти в люди», как желали ли бы ушедшие родители, память о которых он свято хранил в своей душе. Нина хотела мечтала стать учительницей географии и уделяла этому предмету особенное внимание. Василий раздобыл несколько старых томов-атласов по географии, и они часам рассматривали проливы, пустыни и экзотические острова. 

Василий тоже решил стать учителем, но пока ещё не решил по какому предмету. Они даже договорились поступать в один пединститут и по окончанию ехать вместе по распределению. Им –молодым, всё казалось по плечу. По ночам Василий работал сторожем, куда его пристроила материна подруга. Зарплаты хватало на хлеб и книги. Всё шло своим чередом, и они с Ниной считали себя настоящими счастливчиками, а потом началась война...   

Заскрежетали колёса вагона, и прервали его воспоминания. Но поезд не остановился, а просто снизил скорость. Они протащились мимо пустой платформы, где Василий сразу же обратил внимание на такого же одноногого солдата- инвалида, с выражением страдания на небритом лице. Он стоял, как одинокое дерево, опираясь на костыли, держа в руке перевёрнутую вниз пилотку. Эта картина ввергла Василия в ещё большую депрессию.       Бабка опять заговорила, но вдруг ясным и громким голосом. Пассажиры уставились на неё с удивлением, но она не обращала внимания и продолжала свою печальную быль. Заорал ребёнок, за ним другой, в толпе закашляли, и так и покатилось как, по цепочке: плач детей, с перемежающимся кашлем взрослых и стонами больных.

-Окно откройте! -Раздался женский крик. Молодая женщина в цветном платке поднялась, но потеряла равновесие и опустилась на колени своего спутника. Ребёнок на её руках заплакал ещё громче.
-Сама открывай, если надо, - грубо рявкнул мужик, растянувшийся на грязном полу под окном в коридоре. 
-А тебе трудно? Дезертир наверно, во морда какая круглая, ты лучше расскажи где так отожрался? - встрял спутник молодой женщины.
-У Фрицев,.где ж ешо ,- прошамкал старый дед, сидевший в углу на полу. -СМЕРШ вызывай на него, мордастого такого.

Мужик приподнялся со злобным выражением лица. Назревала нехорошая потасовка. В конце вагона возникли пара вооруженных солдат. Рядом с ними встал кондуктор в старой, железнодорожной фуражке, рука его легла на кобуру.  
-Кончай базар, - негромко сказал он, но его услышали.
После этого в вагоне медленно наступил «порядок».

Василий больше не мог переносить бормотания старухи, которое возобновились сразу же, как в вагоне стало потише. Она сидела к нему ближе всех. Он попробовал подняться и перейти на другое место, но увидев переполненные людьми вагон понял, что из этой затеи ничего не получится. 

«И где я там на одной ноге стоять буду, костыли некуда поставить, как селёдки в бочке, да на полу в вповалку...», -подумал он. К горлу подступили слёзы, ему стало до невозможности себя жаль. Он закрыл глаза, притворившись спящим, в надежде, что бабка перестанет громко жаловаться, и грозиться, что достучится до «Самого».
-Вот, он там их и посадит куда надо, чтоб похоронки чужие не путали, -грозила она кому-то сморщенным пальцем.      

Поезд мчался мимо разоренных, опустошенных войной, посёлков и деревень. На голых полях пестрели сорняки, лопух и крапивница, с перемежающими кустами куриной слепоты и серого бурьяна, разросшегося по краям заброшенных колхозных полей. Стаи воронья испуганно взлетали от мимо проносящегося поезда, и обратно ныряли в голые поля. Василий ничего не узнавал: всё сместилось, и как будто перешло в другое измерение. Война добралась и сюда, и кругом, где только мог видеть глаз, стелились развороченные дороги с огромными вулканками от вражеских бомбардировок, которых не удалось избежать даже здесь, вдали от индустриального центра.  

Ему всё-таки удалось выхватить взглядом черную фабричную трубу, маячившую на горизонте, торчавшую на сером небосклоне, как маяк, хоть и повреждённую от налётов, но всё ещё заметную из окна поезда- гротескный памятник тем, кто её воздвигнул и тем, кто хотел стереть её с лица земли. 

«Смотри- ка, выстояла, молодец!» - с неожиданной теплотой подумал Василий, как будто о живом человеке, а не о фабричной трубе. Он, не отрываясь смотрел в окно, и вдруг начал припоминать знакомые очертания перелесков и дорог, перекроенных войной до неузнаваемости. Он понял, что приближался к родным местам. «А вот после этого холмика должен дуб стоять», – вспомнилось ему. И действительно, они пронеслись мимо дуба и рощицы, потрёпанной налётами, но всё-таки эта была та самая рощица на холме, где он встретился с Ниной в последний раз перед уходом на фронт.     
 
До посёлка его подвезли на разбитом грузовике и даже усадили в кабину. Грузовик вела щуплая тётка, замотанная в платок, из-за которого было сложно установить её возраст. Говорила она громко и отчётливо, Василий перестал к ней присматриваться, в надежде опознать кого-то из довоенных знакомых. Она рассказала, что в посёлке местных мужиков не осталось, только женщины, старики и старухи. Фабрику разбомбили, но школа уцелела, да детей мало. Прислали несколько бывших армейских в помощь.

-Вот, они здесь всеми и командуют, - поделилась она, - а командовать-то некем! 
Она ехидно засмеялось, как бы протестуя против нового партийного начальства.
Потапов хотел спросить про Нину Бабешкину, но удержался. Вдруг его осенило.

-А в школе-то учительница есть?
-Да, есть тут одна Нина, - сразу же ответила женщина.
-Вы меня тогда к школе подвезите, -попросил Потапов.
-А ты чего тоже учитель?  -спросила она, глядя на него с подозрением.
-Пока нет, но надеюсь возьмут, - уверенно соврал Потапов.
-Так оно там, может и закрыто всё, воскресенье всё-таки, -напомнила женщина.
-Всё равно, везите, -попросил Потапов.

«Интересно», - думал он, глядя на здание школы, - «всё в клочки, а школа стоит, как ни в чём не бывало. Труба фабричная торчит, школа стоит - жизнь продолжается».   

Василий облокотился на старую березу, которая росла напротив входа в низкое школьное зданьице.  Рюкзак он бросил на землю, и ему стало приятно прикосновение к шершавой прохладной коре дерева. Они частенько сидели здесь с Ниной, прячась под кронами березы от летней жары во время школьных перерывов. Зажав костыль подмышкой, он с неожиданным для себя удовольствием, втянул свежий запах дерева. 
    
Вдруг из открытой двери школьного здания выполз малыш, закутанный в неимоверный наряд: толи в старый платок, толи в кофту, с завязанными за спиной, рукавами. На голове малыша сидела ладная вязаная шапочка с красным помпоном, оттенявшим его большие, голубые глаза. 

Малыш дополз до порога, встал на четвереньки и, не без труда, поднялся на ножки, но не удержался и плюхнулся на землю. Он не заплакал, на его розовом личике выразилось удивление, из открытого рта потекла слюнка. Он посидел несколько секунд, и опять настойчиво попытался встать, но опять не удержался и упал.
-Вася, Вася! Куда уполз! Непоседа какой!

В глубине школы возник женский силуэт, и у Потапова больше не оставалось сомнений, что он вернулся домой. Он отстранился от дерева и, поправив костыли, направился   к малышу.
-Давай, давай, Василий Васильевич, шагай, к папе, шагай... будем вместе учиться ходить.
-Вася! - услышал он крик.
-Вася, родной мой! 

Навстречу, к нему бежала Нина. Из глаз ее брызнули слезы. Она подбежала к Василию, раскрыла объятия и бросилась на него с поцелуями.
-Вернулся, как и обещал, Васенька мой ненаглядный!

Она подхватила на руки сына и протянула его Потапову. Ошарашенный от счастья солдат, опираясь одной рукой на костыль, другой заключил в объятия свою долгожданную семью.

©2026 Яна Амис КАНАДА